fotinya_ru

Не надо собираться долго - если болит душа, а она болит и мятется в недоверии, замученная лукавым и противоречивым информационным шумом, от которого некуда деться, захлопни разом все его источники и мчись скорей в Лавру. Там все так же, как было. Когда было? Неважно - давно, год назад или неделю. Скорее - за эти белые, такие надежные, много чего выстоявшие стены! Там ты сразу ощутишь твердь, незыблемость и опору.
Мы сегодня так и сделали. Встали в четвертом часу утра ( как хорошо вставать рано, раннее утро полно благодатных энергий!) К тому же - дорога! Она вполне проезжая в эти часы.
Маленький Ефрем досыпал на заднем сиденье, мы молились, готовясь к встрече с Преподобным, и так, под чтение канонов незаметно и пролетели весь путь до Сергиева Посада.
У ворот Лавры было пустынно - те, кто первыми обычно встречают странников и молитвенников, еще отдыхали. В Троицком храме подходила к концу ранняя литургия. И хоть в мире в этот утренний час еще не разогрелась суета, шумит он, но не так остервенело, как разойдется к полудню, а еще больше к вечеру,   все равно, шагнув через порог, попадаешь в иную реальность.Поет в унисон монашеский хор, повторяющий хвалу Богородице: "Радуйся, Невесто неневестная..." И слышится в нем что-то древнее и вечное, доносится оно будто из далекого далека, которое было, есть и будет. Так, может быть, звучит ветер и вместе с ним волны трав и крон, сливаясь в славословие Творцу. Замерло тихое малое стадо, внимая древле-былинному этому пению, замерло в ожидании  самого главного - Святой Чаши.
Вышел на амвон иеромонах в пасхальном облачении.  Сегодня праздновалась икона Пресвятой Богородицы "Нечаянная радость" и священник говорил о радости. О радости жизни в Божием мире, о радости дышать, ходить, вдыхать запахи весенней земли. О радости двух людей, соединяющихся в единую плоть, для того чтобы нести подвиг любви и терпения. О радости приносить радость другим. О небесной радости соединения с Богом. О радости нечаянной, нежданной, которую так часто дарует нам Господь по нашим молитвам и по своей безграничной милости. Повторенное многажды слово это - "радость" - будто материализовалось и накрыло всех теплым облаком.
Тут вынесли и Чашу. Потянулась к Источнику Жизни Вечной смиренная река. "Тело Христово примите..." - выпевал чей-то чистый и сильный женский голос. К концу реки увидели - это поет маленькая и тщедушная пожилая женщина из прихожан. И когда она подошла к Причастию и смолкла, подхватил пение негромкий и глуховатый монашеский унисон.
Людская река потекла к раке с мощами, влились в нее и мы. А потом дождались, когда начали пускать в неприметную дверцу, за которой еще столько святынь: частица Ризы Пресвятой Богородицы, мощи одного из вифлеевских младенцев, камень с Голгофы и другие святыни, к которым мы приложились.
В книжной лавке  долго ходили меж стеллажей, выбирая книги. А потом батюшка, с которым мы приехали, взял с витрины  фарфоровый бокал, на котором отпечатаны были слова "Мир вашему дому", купил его, трижды перекрестил меня и подарил этот бокальчик! Это было так неожиданно и приятно. "Нечаянная радость" - вырвалось невольно. "Мир вашему дому"! Мир твоей бедной немирной душе! Храни его, храни, этот  хрупкий мир!
Когда выходили из Лавры, народец уже подтянулся к ее входу. То и дело подходил кто-нибудь за благословением к нашему отцу. "Батюшка, у меня есть один духовный вопрос, можно?" И, получив утвердительный ответ, вопрошавший человек вознамерился было рассказать предысторию своего духовного вопроса, но батюшка велел сразу перейти непосредственно к вопросу. "Как мне погубить младенцев?" Мы все оторопели. "Понимаете, они меня измучили, они приходят ко мне и не отстают. Они, эти, ну, вы понимаете...Я странник. Я молюсь, молюсь, а они все равно приходят..." - "Ну, вот, молитесь и дальше", - ответил наш батюшка. "Спасибо, спасибо вам!" - горячо возблагодарил странник.
Там, где была оставлена наша машина, невдалеке от нее, стоял худощавый молодой человек. Лицо его было печально. Не сразу, но он решился и обратился к батюшке, преодолевая смущение. Паренек рассказал, что приехал на заработки в Москву из Воронежской области, на своем "жигуленке", но, как водится, его обманули, денег не заплатили, он бы теперь рад назад уехать, но даже машину не на что заправить. Рядом со стенами Лавры, где кучкуются профессионалы своего дела, эта история звучала стандартно-неубедительно. Батюшка помедлил, потом дал все же бедолаге небольшую денежку, матушка добавила мешочек с только что купленными лаврскими пирожками, и проситель понуро пошел от нас. Но батюшка не спешил отъезжать. Мы все  смотрели, как удаляется от нас печальная фигурка.
"Нет, батя, он не врет, - проговорила матушка. - Смотри, действительно к машине подходит. Гляди, гляди, да он плачет!"
Батюшка вынул из подрясника еще несколько купюр, дал их матушке - иди. Она пошла и пропала на некоторое время. Видно, расспрашивала парня о его горьком житье-бытье. И вот они уже вдвоем возвращаются к нашей машине. 
"Бать, а  он ведь штукатур-маляр, может, он нам пригодится?" "Может, и пригодится". И вот уже они достали карту и объясняют ему, как доехать до нашего богоспасаемого прихода, визитку ищут с локальной картой, могущей довести до храма. Нашли, все дали, все рассказали. И поехали мы дальше по своему маршруту сегодняшнего дня, а парень должен был отправиться на приход, где ожидали его и кров, и работа. Еще одна нечаянная радость тихо спустилась на наши головы!
Ох, дальше расскажу завтра. Пойду спать, чтобы утром встать так же рано. Ну или почти так же.

У нас на приходе, кажется, расцветает красивая сказка. Жила-была девушка, как и все девушки мечтала о любви, о единственном, который поведет под венец. Годы шли, мечта продолжала оставаться мечтой. Она назначила срок сама себе, после которого порешила устроить жизнь по-своему, не дожидаясь милостей от судьбы. И она взяла себе ребеночка, оставленного в роддоме...
Сегодня они были в храме втроем. Младенчика неловко держал на руках высокий симпатичный молодой человек, а она стояла рядом- тоненькая, хрупкая, тихая, улыбалась едва заметно. Все ее существо излучало в мир любовь и благодарение.
Вот так, сначала у брошенного ребенка появилась мама, а сейчас, кажется, Господь дает ему и папу. Дай, Господи!

Я помню, в начале девяностых была история в одном из наших храмов. Женщина за тридцать не имела детей, семья распадалась, муж пил, скандалил. Врачи диагностировали бесплодие. Батюшка сказал тогда этой женщине: "мой вам совет: возьмите ребенка из детдома, вот увидите, жизнь ваша наладится, она наполнится смыслом". Они так и сделали. Вскоре крестили в храме улыбчивую девочку. А еще прошло время, и увидел батюшка, как эта женщина стоит на коленях перед иконой Богородицы "Млекопитательница", молится подолгу. И вскоре стало известно, что она беременна! Врачи развели руками, они по-прежнему констатировали, что эта женщина не могла зачать ребенка. Но ребенок родился.

Господь смотрит на сердце человека. И дарует порой так щедро, не только просимое, но уже и не просимое, и не жданное, в ответ на жертвенное, самоотверженое движение души.

Сегодня мы почти все единодушны и единомысленны. Со слезами на глазах.

Мой отец, Домрачев Александр Николаевич, 1945 год, город Берлин.



( Читать дальше... )

Приезжали гости - молодая пара с двумя детьми, младшему чуть меньше года. Отдыхали все в саду, у костра. Малыш радовался новым лицам, солнышку, собачьей морде, с удовольствием тискал котенка. Но вот утомился и захотел спать. И как это у них обычно водится, стал капризничать. Его уложили в коляску тут же, недалеко от костра, запаковали со всех сторон, потрясли - не унимается, чего-то требует. "Надо ему музыку завести, - вспомнила молодая мама, - принесите телефон". Принесли телефон, положили рядом на подушку - и понеслось оттуда хрипло-отчаянное: "Хозяин седой (или какой он там?), ворота открой!..." Младенец затих и вскоре уснул.
Аналогичный случАй наблюдался недавно в поезде по пути из Дивеево. Там тоже всю дорогу над младенцем  держали телефон, откуда хрипело на весь вагон: "Владимирский централ, ветер северный..." Переставало - малой начинал орать. Включали снова - затихал.
Что происходит? Когда им перестали петь "Баю-баюшки-баю"? Я как-то пропустила этот момент, давно не видела близко младенцев. 
Моему младенцу уже э-э-э, много лет. Но однажды, помню, застала такой момент: ходит по комнате старшая, качает на руках младшую и поет: "Шел отряд по берегу, шел издалека..." Я потеряла дар речи. Старшая пояснила: "Она никак не засыпала, а под эту песню сразу уснула".
Тогда, что ли, все и началось? И так постепенно докатилось до "Владимирского централа"? Представляю, эти вырастут, что своим запоют...

Один местный производитель пиццы придумал такой рекламный ход: над входом повесили баннер с вопросом. Кто отгадает ответ, тому скидка 10 процентов. А вопрос такой: фирма имеет две обувные фабрики в одном городе; чтобы прекратить воровство на предприятии, внедрили одну ошеломительную придумку. Какую? (Я знаю, но не скажу - отгадайте)
Пицца вообще не моя еда, я вкуса ее не понимаю. Но когда звучит это слово, почему-то вспоминается один очень далекий день. Это тоже был май, как сейчас помню, хоть было это двадцать лет назад. Май, все цветет, солнце, токи бродильные и в деревьях, и в людях. Ишшо мы все молодые. И я к этому времени как раз прочитала «Мастера и Маргариту». Все мои друзья с интересом наблюдали этот процесс, потому что все они давным-давно, а я вот только-только. Начинала много раз, но дочитывала только почему-то до четырнадцатой страницы. Мишка, помню, сказал: а ты попробуй, перевали через эту страницу, вот увидишь, дальше не оторвешься. И вот я вся ушла на несколько дней в роман, и ближние мои наблюдали за реакцией. Реакция была бурная. Я уже как-то писала о том, как во время моего отрешенного чтения сначала постучал, а потом молча вошел в раскрытую дверь огромный кот, обошел квартиру и, не сказав ни слова, ушел, взглядом повелев открыть дверь. Мороз у меня пробежал тогда по спине.
Но это было чуть раньше. А это вот то, что вызывает в памяти слово «пицца». Итак, весна, девяносто первый год. Или девяностый. Ну не суть. Помню, что слово «пицца» только еще начало робко звучать в нашей жизни. Мы с подругой сидим в ее маленькой квартирке на окраине города, растворились в сладостном девичьем своем трепе о разных высочайших материях, то есть о любви-с, телевизор почему-то включен при этом, не понимаю, почему. И вдруг край глаза зацепляет титры – начинается по телевизору спектакль по роману Булгакова «Мастер и Маргарита». Я тут же вот в этом самом растворенном состоянии плавно и перетекаю в созерцание действа на экране. Наташа тихонько что-то там делает на кухне молча, уважая благоговение, с каким я припала к телевизору. Но тут раздается стук в дверь, она идет открывать – на пороге возникают Азазелло и Кот Бегемот. Бегемот – это мордастый и усатый С. Г., талантливый журналист, но беспробудный пьяница, обошедший все центральные газеты именно по этим двум причинам – что талантливый и что пьяница. Он к тому времени к нам почему-то приблудился. Ну а второй – это наш Коля, прохиндей еще тот в клетчатом как раз пиджаке. Откуда они упали-то на нашу окраину? Возникли на пороге и сразу потребовали что-нибудь поесть. Наташа шепотом, указывая на телевизор, где тоже Бегемот с Азазелло, и на меня, сидящую на полу перед экраном, отсылает их обратно на солнечную улицу, где под окном уютная скамейка, обещая быстренько соорудить им что-нибудь из съестного.
И начинает хлопотать у плиты. Священное растворение в спектакле уже нарушено, подружка поглощена заботами о двух голодных проходимцах. Она режет белый хлеб и рассказывает, что будет с ним сейчас делать. И вперемешку с театром слышу я рецепт как бы пиццы. На ломтики хлеба Наташа трет сыр, кладет кружочки колбасы, поливает все это томатным соусом и ставит ненадолго в духовку. Эти двое нетерпеливо заглядывают с улицы в окно и строят рожи, окончательно уж сбивая меня с благоговейного созерцания. Да и кухня уж наполняется таким запахом – поджаренного хлеба, пропитанного расплавленным сыром, колбаска опять же под воздействием тепла источает свое. Невозможно! А я к тому времени как раз находилась впаденная в лечебное голодание, начитавшись хлынувшей на нашу бескормицу разнообразной литературы об очищении и оздоровлении.
Наконец, сомнительное подобие пиццы было готово, передано в растворенное окно этим двум оголодавшим. И вот оттуда, с улицы, через два стекла немедленно начало проникать то, что в простонародье называется «пищит за ушами». Эти двое замолчали, ухитились на скамье и растворились в наслаждении так же, как я растворена была в постановке булгаковского романа до их прихода.
Но тишина была недолго, вскоре эти две прохиндейские рожи опять возникли за стеклом, энергично артикулируя: «Еще, еще!..» И опять Наташа резала батон, терла сыр, поливала все это соусом…
Булгаковские герои двигались на экране, что-то говорили, что-то делали, но не переиграть им было спектакля, который разворачивался наяву в этот солнечный майский день на окраине нашего городка, в маленькой квартирке семейного общежития, куда упали неизвестно откуда материализовавшиеся герои романа – живые, полные веселого куража. Да к тому же еще и страшно голодные.
Вот такая история. И не история даже, а так, эпизод. Миг жизни, запавший, однако, в сердце.

За нашим окном, когда весна еще была только на календаре, вдруг началось бурное оживление жизни. Стая сорок, не переодеваясь в рабочее, прямо в своих торжественных фраках с белыми манишками, принялась за работу - они летали туда-сюда, носили какие-то веточки, трещали без умолку. И вот на яблоне появилось нечто большое и лохматое. Там прочно обосновалась одна из сорок, остальные, две, по крайней мере, видели их одновременно, подлетали, принося в клювах какие-то изрядные кусы. Странно было видеть это гнездо над сугробами. Но сороки, видно, наблюдают не погоду, а время - оно пришло, несмотря на запоздавшую весну, и значит надо высиживать птенцов. Впрочем, весна нас просто обошла мимо в этом году. А на сугробы дружно навалилось практически лето. На Пасху наши гости расчищали шашлычную площадку от снега, и я показывала им: вот тут, под этими сугробами у меня грядки. Огород представлял собой снежную равнину. А на следующий день смотрю в окно - никаких сугробов, грядки - вот они, на мокрой клумбе расцвели крокусы. Они выглядят как победители на фоне вытаявшего хлама, собачьих заначек, старых листьев, черных каких-то будыльев, которые надо немедленно срезать до живых ветвей.
А сороки летают настолько по-хозяйски, что Жуля, дремлющая на солнечном крылечке, не выдерживает порой и хрипло лает на них и рычит, придавая рыку свирепость, какую только может извлечь из добрейшего своего нутра.

Вчера отдали в добрые руки нашу Пушу. И хоть из семи кошек убавилась только одна, в доме вечером царила непривычная тишина - остальные попрятались в диван, и сегодня еще там сидят почти целый день, выходя только по необходимости. Пульхерью очень жалко, она такая тихая, пушистая, черненькая спинка ее к плечикам передних лапок спускается с двух сторон симметрично, как шалька - ну натуральная Пульхерья, уютная, домашняя. Приехал мужчина, ему как раз нужна была черно-белая кошечка - недавно их кошку задрали собаки. Сердце сжимается - хоть бы Пушу никто не задрал! Осталось три котика, красавчики мои. Как же к ним привыкает быстро сердце. Вот они какие, славные мои:


Вот она, Пуша задумчивая

( Читать дальше... )

Вспомнилось вдруг - остро: шестидесятые годы это были, в здании храма - наш школьный спортзал, вокруг в радиусе ста километров ни одной целой церкви, все разрушены, бездорожье, грязь, весенний разлив. По дороге в школу текут два ручья по глубоким колеям, редкие машины проплывают по ним как большие лодки. И чуть подальше от спортзала, от школы, на этой струящейся и бурлящей ручьями улице - неприметный в ряду других домик с голубыми наличниками. В нем живет, очень тихо и тоже неприметно, почти не появляясь на людях, бывший священник местной церкви. 
И вот моя бабушка в один из весенних вечеров исчезает, и на всю ночь. До этого были тихие дни: "не пой", "не кричи", "ну-ко, прекрати хохотать!"...
Она является под утро, светлая, морщинки ее сияют. Подходит к моему сундучку, на котором ее руками любовно устроена постелька  для меня, покрываемая днем красивым китайским полотенцем, склоняется над изголовьем, тихонько касается губами лба, шепчет : "Христос воскресе!" и что-то кладет в щелку между подушкой и уголком одеяла. Я приоткрываю глаза и вижу - красное яичко!

Днем солнце  светит во все окна сквозь новые крахмальные занавески, играет бликами на пестрых домотканых половичках, тоже чистых, вымытых загодя. Пахнет с  кухни пирогами, чем-то сладким, чем-то жареным-пареным... Вскакиваем, бежим босиком, прыгаем, смеемся - никто не щувает, не говорит, что нельзя. Можно!

И приходит тетя Дуня, бабушкина сестра. Они совсем разные, хоть и сестры. Бабуся - маленькая , кругленькая, неспешная, все делает размеренно, обстоятельно. Я люблю смотреть на ее руки, когда они чистят картошку, моют посуду, штопают носок, вышивают котенка в корзине с цветами для подушечки-думки...
Тетя Дуня - худенькая, порывистая, певунья. "Князь Верейский подъезжает к Марусеньке молодой..." Она всегда поет эту длинную песню-балладу про Дубровского, когда бывает у нас в праздник. Она часто приходит к нам в праздники. И любит выпить рюмочку-другую. Просит всегда разбавить вино горячей водичкой. Раскраснеется, запоет...

А сегодня - праздник. Накрыт стол, хлопочет возле него веселая бабуся. Приходит еще соседка тетя Саша. И все мы садимся пировать. Тетя Дуня, держа рюмочку свою с горячим вином, уговаривает бабусю: "Ну, что уж ты, Нюра! Ну, ради праздника-то уж можно. Давай, хоть чуть-чуть..." Бабуся отнекивается: "Да причащалась седни..." 

Я не понимаю, что это такое - причащалась. Это уж потом, через много лет, поняла, куда она пропала тогда ночью. Это они со старухами тайно, под покровом темноты, ходили к священнику в дом, и там, видно, была Пасхальная служба. Это оттуда она пришла к моему изголовью светлая - причастница Святых Христовых Таин.

Она с какой-то вымученной улыбкой смотрит на стопку с красным вином, на гостей, повторяя: "Причащалась седни... Неохота бы..." Но тетя Дуня настаивает, и у нее тот же аргумент - праздник какой великий , Пасха, давай-ко, не сумлевайся. И соседка тетя Саша тоже говорит, что уж одну рюмочку и можно бы...
И бабушка сдается.

Когда гости разошлись, она убрала все со стола, перемыла посуду, опять накрыла круглый стол в комнате тяжелой с кистями скатертью и полезла на печку - отдохнуть.

Я убежала гулять с девчонками на весеннюю улицу. А когда пришла - застала дома сокрушенно и безутешно плачущую мою бабусю. И она сквозь слезы рассказала мне, что как только задремала, привиделся ей сон. Будто подносит она к губам стакан с какой-то жидкостью, и видит в нем  маленького живчика ( так бабуся называла микробов). И этот живчик на глазах вдруг начинает расти,расти, расти, и превращается в большую безобразную мышь, и эта мерзкая мышь прыгает и прямо бабушке... "На этом я проснулась, а то бы она прямо в рот мне и запрыгнула!.."

Слезы катились градом по ее морщинистым щекам. Она повторяла: "Ведь говорила - не надо, причащалась! Окаянная, Господь сподобил, а я - винищем этим соблазнилась! Вот Он мне и показал, Милостивец, что там в рюмке-то было - мерзость, мерзость! После Таин-то!"

Она говорила со мной как со взрослой, не таясь, как обычно, без всяких недомолвок. И на веки вечные впечаталось в память ее сокрушенное лицо, залитое слезами. И помню, мы сидели с ней долго на кухне, обнявшись, не зажигая света. Что-то великое, непостижимое витало высоко над нами, не выразить словами, ни тогда, ни теперь...